СЕВЕРНОЕ МУЖЕСТВО В НАДЕЖДАХ БОЛЬШИХ И МАЛЫХ ГЕРОЕВ ТОЛКИНА

Данный доклад готовился для VIII научно-практической конференции “Дж. Р. Р. Толкин: жизнь, наследие и наследники” https://vk.com/tolkien_crimea

Аннотация

Профессор Толкин, вдохновляясь скандинавскими сагами и христианской этикой, сформировал собственную концепцию северного мужества. IT-специалист, экоактивист и толкинист Шамиль Зарипов расскажет свою интерпретацию этой теории. Герои Толкина – от хоббитов до королей – остаются верными добру, даже когда мир оказывается на грани гибели. Их поступки и моральная стойкость возвращают надежду на счастливый исход и влияют на судьбу всего Средиземья.

Ключевые слова: Северное мужество; Толкин; Эвкастрофа; Эстель; Амдир; Скандинавская мифология;

Введение

Тысячи людей по всему миру изучают вымышленные Толкиным языки, а мир Средиземья появился, чтобы им было где звучать.

Толкин с детских лет интересовался легендами древних народов Европы. По мнению исследователей, став взрослым он мечтал воссоздать национальную английскую мифологию. Профессор воплотил идею в реальность, создав мир Средиземья, населённый как знакомыми читателю эльфами, гномами, троллями и гоблинами, так и созданными им самим хоббитами. Свой мир он наделил предысторией и историческим развитием.

Но главное, что нас привлекает в книгах Толкина – это необыкновенные герои. Сильными сверхлюдьми, неустрашимыми воителями сложно удивить тех кто вырос на экранизациях комиксов от Marvel и DC. Но у Профессора мы встречаем и внешне невзрачных маленьких персонажей, которые могут теряться на фоне старших товарищей. Но автор показывает нам, что зачастую именно они меняют ход событий – и не силой оружия, не великолепными речами, а просто тем, что сделали правильный выбор.

Как он сам говорил в интервью 1968 года «Мы, возможно, никогда в этой жизни не узнаем последствия наших действий. Но если мы стремимся творить великие дела с самоотверженной любовью, человеколюбием и великодушием – мы не подведём, изменим мир. Надежда – это не глупость, это то, самое важное, самое искреннее, самое настоящее и самое сильное, что в нас есть, даже когда зло повсюду. Один маленький человек может зажечь огонь надежды во многих».

Данная работа является моей интерпретацией текстов Толкина.

Критики и чудовища

Когда мы говорим про северные народы, то в первую очередь вспоминаем неистовых викингов, своими набегами наводивших ужас на прибрежные поселения. У норманов был свой легендариум, получивший название Старшей Эдды. Эти предания повествуют нам о богах и героях, борящихся против демонов и великанов.

В конце времён у скандинавов был предначертан Рагнарёк, сумерки богов, когда великанам и демонам одержат победу. В чём же тогда смысл борьбы?

На этот вопрос попытался ответить Толкин в докладе «Беовульф: Чудовища и критики» 1936 года. В данной работе профессор разбирает древнюю поэму в полемике с критиками, пытающимися навязать свой взгляд на то как она должна была быть составлена. В его время в научном сообществе вёлся спор филологов и лингвистов, и как отмечают многие участники Конференции «Дж. Р. Р. Толкин: жизнь, наследие и наследники», данная проблема актуальна и для современных университетов – как читать художественные произведения, опираться ли только на сам текст или искать исторический контекст.

Сам Толкин отвергал разделение и считал,  что всё это существует во взаимосвязи. Знание (или притягивание за уши) источников не объясняет смысл поэмы, а разрушает её на карпичики, в результате смысл произведения теряется.

В его докладе появляется красивая притча про башню из древних камней, которую иследователи разобрали до основания и изучили каждый камень, но забыли про главное – человек с той башни видел море. Также чудовища, отсылки к Священному Писанию в поэме оказались критикам не нужны, тогда как именно совокупность этих элементов несла весь смысл произведения.

Ключевые для нас моменты доклада ниже.

1. «Одним из самых сильнодействующих элементов в этом слиянии было северное мужество: концепция мужества, представляющая собой важнейшее наследие древней литературы Севера.  Это суждение военных действий не касается. Я не утверждаю, что найми троянцы себе на службу северного конунга с дружиной, они загнали бы Агамемнона и Ахилла в море еще более решительно… — хотя такая возможность не исключена».

Здесь Толкин вводит в оборот понятие «концепции северного мужества», а дальше пытается его пояснить. Интересна оговорка о том, что северное мужество – это не про военные действия, хотя с точки зрения викингов – о чём бы ещё? Но мы знаем, что сила и оружие воинов в скандинавской мифологии не помогают им победить зло физически. Их победа над злом исключительно моральная.

2. «Я имею в виду, главным образом, тот факт, что в северной традиции идея непреклонной воли занимает центральное место».

В чём это проявляется сказано дальше.

3. «С определенной долей осторожности можно обратиться к сохранившейся в Исландии традиции языческого мировосприятия. Об английской дохристианской мифологии нам не известно практически ничего».

Этот фрагмент интересен доказательствами в пользу того что Толкин с помощью мира Средиземья хотел воссоздать английскую дохристианскую мифологию.

4. «Но сходное в своей основе героическое мышление древней Англии и Скандинавии не могло основываться на мифологиях, различающихся в этой важнейшей точке (как и не могло породить такие мифологии). По выражению Кера, «северным богам присуща бьющая через край невоздержанность в ведении войны, которая роднит их скорее с титанами, чем с олимпийцами; но они находятся на правой стороне, хотя эта сторона и терпит поражение».

Толкин сравнивает северных скандинавских богов с южными («олимпийцами») по темпераменту.

5. «Но в Англии такая картина мира пришла в соприкосновение с христианским миром и Писанием. «Обращение» в христианство заняло много времени, но некоторые его результаты дали о себе знать, вне всякого сомнения, мгновенно: сразу же пришла в движение алхимия изменений (породившая в конце концов средневековье).»

Толкин был христианином и обратил внимание на рассмотрение автором древнего эпоса с позиции Священного Писания.

6. «Нет необходимости ждать, пока все исконные традиции старого мира сменятся новыми или забудутся; те умы, что являются их вместилищем, претерпят изменения, и хранящееся в памяти будет восприниматься под другим углом: оно сразу станет и более древним, и более удаленным, а в каком–то смысле и более темным».

В поэме присутствует автор и он показывает нам свою точку зрения.

7. «Именно в силу такого слияния автору, решившему написать (а в случае «Беовульфа» мы можем применить именно это слово) поэму, объемом и масштабностью превосходящую песни менестрелей, стали доступны как новая вера и новая ученость, так и богатство исконной традиции (которой тоже нужно было овладеть). Его изменившееся сознание смогло объять и то и другое.

Народную «науку» в случае «Беовульфа» отрицать невозможно. Ее демонстрация приводит критиков в полное замешательство: автор пользуется традицией по своему желанию и для собственных целей, так же, как более поздние поэты пользуются историей или классической литературой в расчете на то, что их аллюзии будут понятны (определенной категории слушателей).

Подобно Вергилию, наш поэт достаточно глубоко постиг народную мудрость, чтобы обрести историческую перспективу и даже интерес к древности. Он перенес действие в стародавние времена, потому что стародавние времена уже обладали определенной поэтической притягательностью. Он многое знал о старине, и хотя его знания о таких вещах, как, например, захоронения в море и погребальные костры, были скорее насыщены поэзией, чем строго достоверны в современном археологическом смысле (каком ни на есть), одно он знал твердо: то были языческие времена — языческие, благородные и лишенные надежды».

Автор «Беофульфа» не стесняется анализировать события древности с позиции своего мировоззрения и воспитания, и это делает поэму ещё более интересной нам сегодняшним.

8. «Побеждает сторона Хаоса и Безумия» — мифологически представленная чудовищами — «но побежденные боги не считают свое поражение ниспровержением». И люди в этой войне — избранные соратники богов, способные, будучи героями, разделить это «идеальное сопротивление, совершенное, ибо безнадежное». Мы можем предположить, что языческие картины мира англичан и скандинавов не различались по крайней мере в отношении этого видения окончательного поражения человека (и богов, созданных по его образу и подобию), а также изначального противостояния между богами и героями, с одной стороны, и чудовищами, с другой».

Люди оказываются соратниками богов, при этом прекрасно осознавая, что борьба заведомо обречена.

9. «Чудовища были противниками богов, предводителей людей, и со временем чудовищам предстояло победить. Считалось, что в ходе героической осады и финального поражения люди и боги будут сражаться на одной стороне. Теперь герои, люди стародавних времен, hæleð under heofenum, оказались предоставлены сами себе, но все равно продолжали сражаться до конца. Потому что боги приходят и уходят, а чудовища никуда не исчезают.

Христианин, как и его праотцы, все еще был (и остается) смертным в окружении враждебного мира. Чудовища продолжали быть врагами рода человеческого, пехотой древней войны, и неизбежно стали врагами единого Бога, ece Dryhten, вечного Предводителя войны новой. Так же изменился и взгляд на войну. Он начинает размываться по мере того, как схватка на полях Времени приобретает грандиозный размах. Трагедия великого поражения до поры еще сохраняет свою остроту, но утрачивает свою итоговую значимость.

Это больше не поражение, ведь конец света — часть замысла Судии (Metod), что превыше смертного мира. За пределами мира возникает перспектива вечной победы (или вечного поражения), и настоящая битва разыгрывается между душой и ее противниками. Так древние чудовища стали символами злого духа или духов, или вернее, злые духи вселились в чудовищ и приняли видимый облик в отвратительных телах þyrsas и sigelhearwan [великанов и южных варваров] языческого воображения».

Именно в контексте христианского мировосприятия Толкин делает выводы. Согласно Священному Преданию, книге Апокалипсис, христиане и Церковь проигрывают войну силам зла, но придёт Праведный Судия, который воздаст каждому по вере. В этом главное отличие христианского представления о конце времён.

Также Толкин говорит о восприятии образов борьбы с чудовищами в контексте аскетики, борьбы за человеческую душу против страстей. Это аллегория, допустимая уже в контексте христианского мировоззрения.

10. Боги — не союзники людям в их войне с этими или другими чудовищами. Тот или иной человек может представлять для богов интерес как некая составляющая их собственных замыслов, но не в рамках великой стратегии, в которой все достойные люди — пехота на поле брани. В скандинавских мифах боги, по крайней мере, заключены в пределы Времени и обречены на гибель, как и их союзники. Они ведут бой с чудовищами и внешней тьмой. Они собирают героев для последнего отчаянного сопротивления».

Здесь Толкин говорит о том, что люди – не армия богов для войны со злом, концом света. Боги скандинавов – смертны, и вместе с людьми оказываются соратниками по финальной обречённости, которая, впрочем, не предполагает сдачи в плен или перехода на сторону противника.

11. «Возможно, именно из–за этого южные боги кажутся более богоподобными — они более величавы, ужасны и непостижимы. Они бессмертны и не подвластны времени. В такой мифологии потенциально заключается мысль более глубокая. Но как бы то ни было, южная мифология в силу присущих ей свойств не могла замереть на месте. Она должна была развиться в философию или скатиться к хаосу.

В каком–то смысле ей удалось обойти проблему именно потому, что чудовища не были помещены в центр, — а в «Беовульфе», к немалому изумлению критиков, они именно там и находятся. Но подобные ужасы не могут вечно необъяснимо маячить на грани мира, внушая подозрения в связях с Правительством».

Толкин напоминает о римо-греческой традции, из которой родились философские системы Аристотеля и Платона, а чудовища остались на периферии, с ними просто боролись мифологические герои. Тогда как в поэме они оказываются в центре, к удивлению критиков, которые ищут в этом тайный смысл. И Толкин тонко иронизирует.

Надо прочесть текст прямо, чудовища там есть не потому что автор включил в произведение некую сомнительную аллегорию, а потому что это чудовища, с которыми сражался главный герой. Грендель и его мать – не аллюзия на классовых угнетателей, тайное мировое правительство или конкретные исторические фигуры. Поэтому Беовульф – это просто легенда про героя, который сражался с монстрами.

12. «Северная мифология — и в этом ее сила — проблему признала: поместила чудовищ в центр и отдала им победу, но не славу, нашла действенное, но ужасное решение в одной лишь воле и мужестве».

Чудовища, согласно северной мифологии, сильнее физически, но не морально. Слава и правда остаются за героями. Действенное и ужасное решение в том, что у героев остаётся верность долгу, чести, но за этом не будет никакой награды и спасения.

13. «Как рабочая теория — совершенно непоколебимо. Действенность этого средства такова, что, в то время как роль более древней южной мифологии навсегда свелась к литературному украшению, дух северной даже в наше время все еще способен возродиться.».

Теория работает, как философия, как моральная установка. Южная мифология даёт свою философию и культуру, но северная объясняет как выжить без награды и воздаяния за верность.

14. «Он в силах обойтись и вообще без богов, как в случае безбожного викинга: боевой героизм ради героизма. Но не стоит забывать о том, что было совершенно ясно автору «Беовульфа»: за героизм расплачиваются смертью»

Это боевой героизм ради героизма – потому что так надо. Северное мужество в чистом виде не обещает эсхатологического спасения, смысла, воздаяния, только удовлетворения своей правдой. Такое мировоззрения даёт возможность умереть несломленным, с ощущением горделивой победы – как раз всё, что мы наблюдаем в скандинавской мифологии и традициях викингов.

В этом контексте важна не малоэффективная борьба ради борьбы. Воин побеждает на ином уровне, потому что не сдаётся, остаётся верным долгу, не ожидая награды и славы, это воля, не гарантирующая никакого успеха.

Толкин защищает поэму от критиков-рационалистов, восхищается северным мужеством и подчёркивает плюсы такого подхода, но как христианин не разделяет его. Это мир не познавший христианского откровения, тупик и вечная трагедия.

Разъяснения Тома Шиппи

В книге Тома Шиппи «Дж. Р. Р. Толкин: автор века. Филологическое путешествие в Средиземье» в параграфе Положительные силы: мужество главы III говорится следующее:

«Толкин хотел в некотором роде заново познакомить мiр с «концепцией мужества». Обратите внимание: не просто с мужеством или его образами, но с «концепцией мужества», которая, как он сказал в своей лекции о «Беовульфе» в 1936 году, представляет собой «важнейшее наследие» древней литературы Севера. Толкин имел в виду следующее.

Если боги и их союзники из числа людей всё равно потерпят поражение, и это всем известно, то чего ради вообще принимать эту сторону? Почему тогда не уподобиться чудовищам и не стать, так сказать, сатанистом?

Подлинно мужественный ответ – в своей лекции о «Беовульфе» Толкин назвал его «действенное, но ужасное решение» – состоит в том, что победа и поражение никак не связаны с правильными и неправильными поступками и что, даже если мiром правят враждебные, злые силы, от которых нет спасения, это не повод для героя переметнуться на другую сторону.

В каком-то смысле северная мифология требует от людей больше, чем христианство, поскольку она не предлагает им никакого Царства Небесного, никакого спасения, никакой награды за добродетель, кроме мрачного удовлетворения своим правильным поступкам.

Даже небесные чертоги Вальхаллы – это всего лишь зал ожидания и тренировочный полигон для подготовки к окончательному поражению. Толкин хотел, чтобы его герои из «властелина колец» соответствовали этой высокой планке, и постарался лишить их беззаботных надежд и убедить в том, что в перспективе их ждет лишь поражение и гибель.

Однако Толкин сам был христианином и не верил в то, что мiр подчинен силам зла без шансов на спасение, Кроме того, он жил в мiре, где «действенное, но ужасное решение» и «концепция мужества» были утрачены почти безвозвратно и даже перестали поддаваться пониманию (попробуйте-ка, например, вписать их в сюжет «Звездных войн!»).

Поэтому в научной работе его больше волновал вопрос преемственности в древнеанглийских поэмах при переходе от язычества к христианству… В творческой же работе ему нужен был новый образ истинной отваги, который мог бы иметь хоть какой-то смысл и давать хоть какую-то надежду на подражание ему в современном негероическом или даже антигероическом мире.

Во «Властелине колец» он снова решил эту задачу при помощи хоббитов, развивая концепцию хладнокровного и неагрессивного мужества наедине с собой, которое в «Хоббите» продемонстрировал Бильбо. Но на этот раз хоббиты уже не одиноки, они обычно ходят парами, и образ мужества у них уже носит некие социальные черты: как ни странно, он выстроен вокруг смеха и веселости; хоббиты не только не оценивают свои шансы уцелеть в Судный день, но и вообще не стремятся заглянуть в будущее. Иногда в связи с этим возникает намеренно парадоксальная ситуация…

Самый характерный эпизод, иллюстрирующий новую толкиновскую концепцию мужества, приведен в конце главы 8 книги IV, «Близ Кирит-Унгола». Сэм и Фродо садятся перекусить — как они считают, последний раз в жизни — и заводят разговор о сказках. Фродо убежден: великим сказаниям никогда не приходит конец, но чтобы это не звучало слишком оптимистично, он добавляет, что к их героям это не относится. Сэм развивает тему сказок с продолжением и со смешной напыщенностью и пренебрежением к правилам грамматики выдвигает предположение о том, что однажды какой-нибудь отец скажет своему сыну, мол, Фродо был «[наиболее известнейшим] из хоббитов, а это немало значит»… В ответ Фродо смеется.

С тех пор как Саурон явился в Средиземье, здесь такого не слыхивали. И Сэму показалось, будто слушают все камни и все высокие скалы. Но Фродо было не до них: он рассмеялся еще раз.

— Ну Сэм, — сказал он, — развеселил ты меня так, точно я эту историю сам прочел. Но что же ты ни словом не обмолвился про чуть не самого главного героя, про Сэммиума Неустрашимого? «Пап, я хочу еще про Сэма. Пап, а почему он так мало разговаривает? Я хочу, чтоб еще разговаривал, он смешно говорит!».

С позиции христианского мировоззрения я это раскрываю так – сражайся за то во что веришь, делай что должен, и будь что будет, но верь – есть шанс и на победу (о надежде поговорим дальше).

В интернете я встретил мысль другого толкиниста на эту же тему:

«Есть такое понятие – теория северного мужества. Оно заключает в себе позицию, когда герой (герои) сражаются до конца, зная заранее о том, что обречены на гибель и поражение.

Они ведомы не жаждой наживы, ни стремлением к славе и положению в обществе, не надеждой на воздаяние, ни страхом перед наказанием. Ими руководит лишь личная воля, духом единым они идут своим путём, пусть даже путь их трагичен.

В отличие от «не северного мужества», если можно условно так выразиться, где присутствует порядок вещей: увидел цель, проявил героизм, победил, достиг положительного результата».

https://www.liveinternet.ru/users/liasteniel/post93274147/ (Эльдис)

Эвкатастрофа и два вида надежды у Толкина

Греческое слово «катастрофа» мы обычно понимаем исключительно в негативном ключе, оно означает «развязка, переворот, внезапный конец» и пришло из древнегреческого театра, где оно означало завершение классической трагедии, часто действительно трагическое.

Во многих языках оно стало означать происшествие с разрушениями и жертвами. Толкин пытается противопоставить ему благую, хорошую – эвкатастрофу (eu – благой, как в слове «евангелие» – «благая весть»).

В статье «О волшебных сказках» Толкин пишет:

«Я даже рискнул бы утверждать, что в настоящей волшебной сказке счастливая концовка обязательна. Во всяком случае, если трагедия — истинная форма драмы, наивысшая реализация её возможностей, то для сказки справедлива обратная посылка. Поскольку соответствующего термина у нас, кажется, нет, я обозначу ату посылку словом «эвкатастрофа. Эвкатастрофическое повествование — это и есть подлинная форма волшебной сказки, наиглавнейшая её функция.

Радость от счастливой концовки волшебной сказки — или, точнее, счастливой её развязки, нежданного радостного поворота её сюжета, ибо сказки никогда по-настоящему не кончаются — вот одно из благ, которыми волшебная сказка особенно щедро оделяет людей. По сути своей это не радость «эскаписта» или «чудом спасшегося». В сказочном оформлении, то есть как бы пришедшая из Волшебной Страны, эта радость — неожиданно и чудесно снизошедшая благодать, которая, может быть, больше никогда не возвратится.

Она не противоречит существованию «дискатастроф» (печальных концовок), скорби и несбывшихся надежд: ведь без этого невозможна и радость избавления от несчастий. Но она отрицает (если хотите, вопреки множеству фактов) полное и окончательное поражение человека и в этом смысле является евангелической благой вестью, дающей мимолётное ощущение радости, радости, выходящей за пределы этого мира, пронзительной, словно горе».

Интересно, что «По сути своей это не радость «эскаписта» или «чудом спасшегося», тогда как именно такое мы наблюдаем во многим эвкатастрофичных местах у самого Толкина. Но с одним исключением. Не ожидая благополучного исхода или веря в него где-то в самой глубине сердца, герои Толкина продолжают действовать, меняя ситуацию вокруг себя и создавая предпосылки для эвкатастрофы.

У Толкина в произведениях можно выделить два вида надежды.

• Amdir Амдир – на квенье означает рациональную надежду, основанную на фактах, личном опыте. Герой сделал, подготовил, он вправе ожидать благополучного исхода, хот есть и другие факторы.

• Estel Эстель – это надежда иррациональная, основанная на глубокой вере, а может быть даже веры уже не осталось. Также это вера в Бога, высшие силы, доверие Богу. Элронд нарекает юного Арагорна именем Эстель, тем самым показывая, что он – надежда всего Средиземья в том, что скоро произойдёт.

Примеры северного мужества по Толкину и того, что таковым не является.

1. Феанор – был невероятно талантлив во многих областях, изобрёл сильмарилы, побеждал врагов, обладая безусловным мужеством и силой, но растеряв милосердие и любовь. Сначала он объявил валар сообщниками Мелькора, а последней каплей стала братоубийственная война за корабли, после которой он был проклят. Его смерть была мужественной, но одинокой.

Пример Феанора показывает нам горделивое мужество без любви и милосердия, это не северное мужество по Толкину.

2. Финрод – проявляет мужество, чувство долга и ответственность, жертвует собой ради друга. Безусловное северное мужество в концепции Толкина.

3. Торин Дубощит – серый герой, чьи страсти могут привести как ко злу, так и к добру. Именно жадность и властолюбие Торина приводит к битве пяти воинств возле Эребора, но в конечном итоге Торин гибнет за идеалы добра.

4. Гэндальф – высшие духи тоже боятся, не выполнить миссию, в случае Гэндальфа  – не выполнив свою миссию. Он отказывается владеть кольцом, так как оно может им завладеть.

Гэдальф может предвеидеть будущее. Говорит про избранность и фактически, о промыслительности высших сил, но он знает, что на оконачательный финал влияет выбор людей.

Можно вспомнить следующие диалоги:

а) «— Значит, пророчества древних песен по-своему сбылись! – сказал Бильбо.

— Конечно! – ответил Гэндальф.

– А почему они не должны сбыться? Ты ведь не перестал верить в пророчества только потому, что сам помогал их осуществить?»

б) «Так думают все, на чью долю выпадает подобное, но это не им решать. В наших силах решать только что делать со временем, что нам отпущено».

а) «Я постарался вселить в вас надежду. Но надеяться – ещё не значит победить».

в) «— Да нет, я, конечно, очень хочу, чтобы оно… чтобы стало недоступно! — заторопился Фродо.

— Только пусть это не я, пусть кто-нибудь другой, разве такие подвиги мне по силам? Зачем оно вообще мне досталось, при чем тут я? И почему именно я?

— Вопрос на вопросе, — сказал Гэндальф, — а какие тебе нужны ответы? Что ты не за доблесть избран? Нет, не за доблесть. Ни силы в тебе нет, ни мудрости. Однако же избран ты, а значит, придется тебе стать сильным, мудрым и доблестным».

Или как было сказано в фильме Матрица «Знать путь и пройти его – не одно и то же».

5. Боромир – ещё один серый герой. Оступается, но искупает свою ошибку кровью.

«А наш народ… теряет веру. Он надеется, что я всё исправлю, и я бы сделал это. Я хотел бы вернуть Гондору славу. Ты видел его, Арагорн? Белые башни Эктелиона, сверкающие как жемчужно-серебряная игла. Высоко на вершине утренний бриз развивает знамёна. Ты возвращался домой по зову серебряных труб когда-нибудь?

Люди Гондора – доблестные воины, они не станут никому кланяться. Но их можно одолеть в бою, поскольку доблесть – ничто без могучей армии и оружия.

К победам приводят лишь решительность и бесстрашие. Ради победы в справедливой битве отважный воин должен быть готов на все».

6. Арагорн – мужество ради верности людям Средиземья и предназначенью. Яркий представитель Северного мужества.

«Ты говорил о крепости, принимающей на себя удары Врага, но наша задача в ином. На свете немало зла, для которого ничто — крепостные стены и острые мечи. Много вы знаете о мире за границами Гондора? Там свобода, ты говоришь? Так вот, ее бы там и в помине не было, если бы не мы, северяне.

Когда темные твари, которых ты и в кошмаре не видывал, вылезают из-под холмов, из темных лесов, не свобода, а страх царит на равнинах. И тогда на их пути встаем мы. Кто мог бы безопасно пользоваться дорогами, кто мог бы спокойно спать в мирных краях Средиземья, если бы северяне оставили свою неусыпную службу, если бы покинули этот мир?

Ты говоришь, вас благодарят, но не помогают? Нам не перепадает и этого. Путники косятся, встретив нас на дорогах, селяне изощряются, выдумывая для нас прозвища. Один толстый трактирщик прозвал меня Колобродом, а между прочим, живет он в одном дне пути от чудищ, которых увидишь только — и обомрешь, а если такое наведается к нему в гости, от деревни и труб не останется. Но он спит себе преспокойно, потому что не спим мы.

А по-другому и быть не может. Пусть простой фермер живет, не зная страха, я и мой народ все сделаем, чтобы он жил так и дальше. Для этого храним мы свои тайны, в этом видим свое назначение, покуда в мире еще год за годом зеленеет трава».

7. Фарамир – воин-философ.

«Войны не миновать: на карту поставлены наши жизни, ибо Враг стремится поглотить всех и вся. Но я не могу сказать, что люблю остроту сверкающего меча, стремительный полет стрелы ради них самих, не могу сказать, что в воине ценю прежде всего воина, а потом уже человека. Я люблю только то, что защищают эти мечи, стрелы и воины, – город нуменорцев. Пусть мою страну чтят за ее прошлое, за ее древние обычаи, красоту и мудрость! Я хочу, чтобы ее боялись только тем страхом, какой подобает юноше, когда он стоит перед лицом умудренного годами старца».

8. Денетор – его сгубили страх потери власти и палантир, в котором он силился разглядеть планы врага. Сломался и проиграл.

Есть целый ряд примеров, где эвкатастрофа – это не случайность и не простое «вмешательство высших сил», а результат действий самих героев

1. Теоден: вырван Гендальфом из лап Саурона, повёл войска на последнюю битву со злом.

2. Мери и Пиппин – изначально вступили в братство и отправились в путь «за компанию», но стали важной частью просходящего, помогая остановить зло. Сподвигают энтов напасть на Изенгард и поддержать роханцев.

«Огонь Изенграда будет распространяться дальше и дальше. Всё, что было хорошего и зелёного в этом мире, будет уничтожено. Не будет Шира, Пиппин.»

3. Эовин. Образ сильной женщины, которая не смогла остаться в стороне, а в итоге она повлияла на крушение короля-чародея.

«Умеешь обращаться с мечом…

 Наши женщины давно усвоили: если не владеешь мечом, то погибнешь от него. Я не боюсь ни смерти, ни боли.

— А чего ты боишься, госпожа?

— Клетки. Сидеть за решеткой пока привычка и старость не заставят смириться, и пока все мечты о подвиге не станут пустыми воспоминаниями.

— Ты дочь королей. Воительница Рохана. Не верю, что тебя ждёт такая судьба.

Диалоги из фильма «Властелин колец. Две крепости»

4. Фродо и Сэм.

Знаковым является момент, когда Фродо защищает Голлума от гнева Сэма, хотя не так давно спрашивал, почему бы его не уничтожить у Гэндальфа.

«Многие из живущих достойны смерти, и многие из умерших — жизни. Ты можешь возвращать жизнь, Фродо? Тогда не спеши никого осуждать на смерть» (Гэндальф)

Аналогичная история происходит в финале битвы за Шир:

«— Нет, Сэм! — сказал Фродо. — Не убивай его даже сейчас. Он не причинил мне вреда. И в любом случае я не хочу, чтобы его убили в таком злобном настроении. Когда-то он был великим, благородным существом, против которого мы не осмелились бы поднять руку. Он пал, и мы не можем его исцелить, но я всё равно пощажу его в надежде, что он сможет это сделать.

Саруман поднялся на ноги и уставился на Фродо. В его глазах читалось странное выражение, в котором смешались удивление, уважение и ненависть. «Ты вырос, полурослик, — сказал он. — Да, ты очень вырос. Ты мудр и жесток. Ты лишил мою месть сладости, и теперь я должен уйти с горечью, в долгу перед твоей милостью».

В духе северного мужества происходят и последние диалоги Сэма и Фродо на пути в Мордор. Здесь интересен как книжный диалог, так и сценарные находки команды Джексона.

«— А вообще-то интересно, попадем мы в сказку или песню? Ну да, конечно, мы и сейчас, но я не о том, а знаете: все чтоб словами рассказано, вечерком у камина, или еще лучше – прочитано вслух из большой такой книжищи с красными и черными буквицами, через много-много лет. Отец усядется и скажет: «А ну-ка, почитаем про Фродо и про Кольцо!» А сын ему: «Ой, давай, папа, это же моя любимая история! А Фродо был какой храбрый, правда, папа?» – «Да, малыш, он самый знаменитый на свете хоббит, а это тебе не баран чихнул!»

— Это точно, что не баран, – сказал Фродо и звонко, от всей души рассмеялся. … Ну Сэм, – сказал он, – развеселил ты меня так, точно я эту историю сам прочел. Но что же ты ни словом не обмолвился про чуть не самого главного героя, про Сэммиума Неустрашимого? «Пап, я хочу еще про Сэма. Пап, а почему он так мало разговаривает? Я хочу, чтоб еще разговаривал, он смешно говорит! А ведь Фродо без Сэма никуда бы не добрался, правда, папа?

— Ну вот, сударь, – протянул Сэм. – Я серьезно, а вы насмешки строите.

— Я тоже серьезно, – возразил Фродо, – серьезней некуда. Только мы с тобой оба проскочили через конец, а по правде-то застряли мы на самом страшном месте, и, наверно, найдется такой, кто скажет: «Папа, закрой книжку, не надо, не читай дальше».

— Ну, не знаю, – сказал Сэм, – мои бы дети такого не сказали. А потом, коли все прополоть да обтяпать, как оно в сказке и полагается, так это хоть Горлума туда вставляй: там-то он не то что под боком. Да он же вроде любил двести лет назад сказки послушать. Вот как он сам думает – герой он или злодей?  Эй, Горлум! – позвал он. – Хотишь быть героем?.. Да куда же он опять подевался?»

Властелин колец. Возвращение короля. Глава VIII. Близ Кирит-Унгола

«— …Мы словно в легенде очутились, мистер Фродо, в одной из тех, что берёт за душу. В ней столько страхов и опасностей, порой даже не хочется узнавать конец, потому что не верится, что все кончится хорошо. Как может всё стать по-прежнему, когда все так плохо?! Но в конце всё проходит… Даже самый непроглядный мрак рассеивается! Грядёт новый день! И когда засветит Солнце, оно будет светить ещё ярче! Такие великие легенды врезаются в сердце и запоминаются на всю жизнь, даже если ты слышал их ребенком и не понимаешь, почему они врезались… Но мне кажется, мистер Фродо, я понимаю. Понял теперь… Герои этих историй сто раз могли отступить, но не отступили! Они боролись! Потому что им было, на что опереться…

— На что мы опираемся, Сэм?

— На то, что в мире есть добро, мистер Фродо! И за него стоит бороться».

Диалоги из фильма «Властелин колец. Две крепости»

5. Сэм – яркий представитель маленького человека в духе северного мужества. Неоднократно подчёркивается, что это образ простого солдата, которых Толкин много видел на полях Первой Мировой.

«— Вы помните Шир, мистер Фродо? Скоро придёт весна. Расцветут все сады. И птицы будут вить гнезда в орешнике. И наши будут сеять ячмень на низинных полях. И есть первую землянику со сливками. Вы помните вкус земляники?

— Нет, Сэм. Я не помню ни вкуса еды, ни журчания воды, ни шелеста травы. Я ногой во тьме… И нет ничего. Ничто не отделяет меня от огненного ока. Оно всё время… Перед глазами!

— Так избавимся от него. Раз и навсегда! Держитесь, мистер Фродо. Я не могу нести кольцо за вас, но я могу нести вас!»

Диалоги из фильма «Властелин колец. Две крепости»

Заключение

1. Герой – это не непобедимый берсерк и не тот, кто всегда выходит победителем.